Третий день подряд в суде Мещанском «ЮКОСу» читают приговор, явно собираясь дать несчастным все, чего попросит прокурор. У порога зданья зреет смута, там звенят протестов голоса... С приговором тянут почему-то и читают в день по три часа. Первой место занимает пресса — в семь утра бегут не чуя ног (привлекать такого интереса вольный Ходорковский бы не мог!). Далее приходят протестанты (правда, их не слишком много там), напрягают пылкие дисканты и кричат обидное ментам. Чуть поздней, уже приняв полбанки, вслед спешат другие протестантки: «Путин, защити нас от Иуд!» («Коммерсантъ» писал, что на Лубянке лозунг специально выдают; как я рад, ребята-протестанты, что Лубянка проявляет прыть, сутками рисуя транспаранты, вместо чтоб кого-нибудь ловить!). Ложка, как вы знаете, к обеду, а процесс печатанья нескор... В общем, я пишу все это в среду, и его читают до сих пор; вам доставят номер в понедельник — но боюсь, что даже и тогда Ходорковский и его подельник будут киснуть в здании суда.
Не боюсь сравниться с Пастернаком (он был гений, но и я талант) — все-таки кусок уж больно лаком из его поэмы «Лейтенант Шмидт». Давно написано, но мы-то до сих пор остались в той стране (правда, Ходорковскому до Шмидта дальше, чем до Пастернака мне):
«Чтенье, несмотря на то, что рано или поздно, сами, будет день, сядут там же за грехи тирана в грязных клочьях поседелых пасм. Будет так же ветрен день весенний, будет страшно стать живой мишенью, будут высшие соображенья и капели вешней дребедень. Будут схватки астмы. Будет чтенье, чтенье, чтенье без конца и пауз».
Можете назвать меня поэтом, можете фантастом — не беда. Я какой-то выход вижу в этом. Пусть его читают им всегда. Пусть герои выйдут на свободу (можно под подписку — все пустяк), служат, чем получится, народу (можно хоть на прежних должностях — мне уже внушили однозначно адвокаты их за пару лет, что у них настолько там прозрачно... да уже и «ЮКОСа»-то нет...). Но пускай приходят ежедневно в здание Мещанского суда, где судья, как спящая царевна, втиснутая в кресло навсегда, дав отлуп пронырам-журналистам, открывает толстый пыльный том и читает вечный скорбный лист им: «Вы виновны в том, и том, и том»... Ходорковский, сгорбленный и старый, Лебедев (седины, борода)... Ведь для них бы самой страшной карой было каждый день ходить туда! И за бесконечные недели (в сутки три часа за столько лет) как-нибудь они бы насидели столько, сколько в кодексе-то нет... А на время чтенья протестанты тоже обретают смысл в борьбе (им ведь безразличны арестанты, им бы только нравиться себе!). Даже если небо прохудилось, даже если шторм дудит в дуду,—все бы наше общество сходилось к вечному Мещанскому суду. Все бы были там. Как кровь в Граале, иль, точнее, как вампир в гробу. И по три часа бы в день играли в правосудье, в общество, в борьбу. Старые плакаты бы сгодились (ведь Лубянка пишет на года!). А потом бы снова расходились, чтоб назавтра снова — у суда...
Сколько головы я ни ломаю — изученье дела мне претит: все равно я мало понимаю в приключеньях фирмы «Апатит». Пусть же суд совсем не даст ответа! Пусть вовек не кончится! Виват! Ведь пока судья читает это—все еще никто не виноват. Пусть он длится долгие недели, пусть он длится годы, этот суд! Ибо в это время — все при деле: судьи — там, и населенье — тут.
№ 20
А что вы думаете?
